Восхождение на более высокий уровень художественного обобщения




Приступая к этой новой главе, я решил было ничего не говорить: и самому заботливому автору однажды надоедает возиться с читателем-недоумком, не способным без своевременного комментария и шагу ступить. Пора, думал я, призвать читателя к самостоятельности – учитывая то, что все условия для его ориентации в структуре настоящего художественного произведения давно созданы!

Но я изменил вышеупомянутое решение, здраво поразмыслив и в результате этого поняв, что отпускать читателя пастись на заповедных лугах моей фантазии одного опасно. Он там на этих лугах все у меня пожрет, а потом хватишься чего-нибудь – и нету! Скажем, росла травка на обочине той или иной повествовательной линии – пропала. Где травка? Да читатель пожрал: пасся, видите ли, поблизости. Цветочки смял, деревца обглодал… нет уж!

Я, конечно, не уподоблю художественное целое огороду, а читателя – козлу, упаси Боже… клянусь, что у меня и в мыслях такого нет. Но само же напрашивается! Особенно когда представишь себе читателя-критика, который то или иное художественное произведение уже прочитал – и давай носиться взад-вперед по прочитанному. Носиться да выспрашивать: тут у тебя, писатель, дескать, что… та-а-ак, а там что… та-а-ак, а вон за тем косогором – та-а-ак… Все истопчет, все истолкует – места живого не оставит, да еще, не ровен час, петуха красного пустит! Спросишь его: что ж ты, стервец, делаешь-то? – и слышишь в ответ: постигаю, стало быть, художественное целое, проникаю в секреты творческой лаборатории! И сколько ты ему ни говори: тут не лаборатория была, тут заповедные луга авторской фантазии были – он все равно по выжженной траве ползает да пробирки ищет…

Потому-то умный писатель как поступает: он нашествия читателя-критика не ждет, он заранее все сам объясняет. Вот у меня, значит, завязочка – видите, красненькая такая, вот кульминация, а вон за тем косогором – развязочка… Здесь одно, тут – другое, а там и там – ничего нету, там у меня луга заповедные. Почему же не погулять… можно и погулять, да только зачем во лугах-то гулять заповедных, когда вот же ведь у нас тропочка, а вот скамеечка… батюшки, да тут и стол накрыт, прямо на природе! Угощайтесь, стало быть, чем Бог послал. Глядишь, читатель-критик напьется-накушается, а потом – под кусток, на бочок и – молчок!

Гроза миновалась, и буря промчалась. Красота!

А пока он спит, можно как раз и начинать подниматься на более высокий уровень художественного обобщения: довольно уже по мелочам обобщать. Настало время так обобщить, чтоб перед глазами все поплыло: свет ночной, ночные тени, тени без конца, Прозерпина в упоенье, без порфиры и венца… извините.

У Деткин-Вклеткина кружилась голова: он ничего не понимал. Умная Эльза стояла перед ним и несла чушь, смысл которой – смысл чуши, я имею в виду, – был в следующем: монументальная композиция «Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную» (возле нее в настоящий момент сидели и медитировали трое дзен-буддистов) представляет собою один из фрагментов Абсолютно Правильной Окружности из спичек.

– Вы, Умная Эльза, значение слова «абсолютный» вообще-то понимаете?

– А то! – воскликнула Умная Эльза. – «Абсолютный» значит «безотносительный к чему бы то ни было, ни от чего и ни от кого не зависящий, непреходящий, вечный».

– Широковато атрибутирует, – поморщился Деткин-Вклеткин и, взглянув на Случайного Охотника и Хухры-Мухры, спросил: – Как, по-вашему?

– Нормально атрибутирует, но трактовка полностью иррелевантна, – заумничали те.

– У Аристотеля, – начал было даже Хухры-Мухры, но махнул рукой и направился в сторону монументальной композиции: – Плевать! Разрушить тут все на хрен – и выложить спички в линию!

– Ни с места! – крикнула Умная Эльза и выхватила из складок кимоно гранату.

От ее крика погруженные в себя дзен-буддисты вздрогнули и вышли из себя, зарычав нижеследующим образом:

Большой дзен-буддист: «Кто вошел в мою медитацию и приостановил ее?»

Средний дзен-буддист: «Кто вторгся в мою медитацию и прервал ее?»

Маленький дзен-буддист: «Кто ввалился в мою медитацию и разрушил ее?»

– Это она, она! – в страхе крикнул Хухры-Мухры, показывая на Умную Эльзу.

Дзенбуддисты поднялись с насиженных мест и, рыча, двинулись к Умной Эльзе угрожающе тяжелыми шагами.

– Вот странные дзенбуддисты! – вырвалось у Редингота. – Они же умиротворенные должны быть…

– Обычные дзенбуддисты умиротворенные и есть, – объяснила Умная Эльза как знаток аборигенов. – Но эти – дзен-буддистские экстремисты.

– А-а-а… Никогда не думал, что такие бывают! – признался Редингот.

– Всякие бывают, – со знанием дела ответила Умная Эльза. – Есть доктрина – будут и фанатики.

Впрочем, пора было спасать Умную Эльзу – и Деткин-Вклеткин бросился наперерез дзен-буддистским экстремистам.

– Зачем Вы это делаете? – обалдели Случайный Охотник и Хухры-Мухры. – Пусть они растерзают ее – нам же забот меньше!

– Как вы можете! Вы же возвышенными стали! – покачал головой Деткин-Вклеткин и заслонил Умную Эльзу тщедушным своим телом, образовав вместе с ней скульптурную группу «Деткин-Вклеткин заслоняет Умную Эльзу тщедушным своим телом». Случайный Охотник и Хухры-Мухры, сраженные величием этого зрелища, устыдились собственной низости.

Между тем дзен-буддистские экстремисты приблизились к скульптурной группе вплотную.

– У меня граната в руке, – предупредила Умная Эльза.

– Нирвана или смерть! – фанатически выкрикнули дзен-буддистские экстремисты.

– Глупая постановка вопроса, – заметил Деткин-Вклеткин. – Какой смысл вы в это вкладываете?

– Каждый, кто мешает нам достичь нирваны, – покойник, вот какой смысл! – ухмыльнулись дзен-буддистские экстремисты.

– Каждый… человек? – поставил ловушку Деткин-Вклеткин.

– Почему человек? – тут же и угодили в ловушку дзен-буддистские экстремисты. – Все равно кто! Муха мешает – муху прихлопнем, собака мешает – собаку заживо сожрем, человек мешает – человека пришьем…

– А если вам в следующей реинкарнации мухами быть? – задал контрольный вопрос Деткин-Вклеткин.

– У нас у троих уже последняя реинкарнация, – сняли вопрос дзен-буддистские экстремисты. – Все мы завершили круг земных страданий и выполнили свою жизненную задачу. Так что никто из нас больше не родится для земного существования.

– Ну, слава Богу… – с облегчением сказал Деткин-Вклеткин.

– Как-то непохоже, что вы выполнили свою жизненную задачу… такие злобные! – сказал Хухры-Мухры.

– Заткнись, недоносок! – бросили ему прямо в лицо дзен-буддистские экстремисты. Брошенное прилипло к лицу.

– Откуда вы знаете, что я недоносок? – отлепляя брошенное и с отвращением выбрасывая его, озаботился Хухры-Мухры, привыкший к тому, что о соответствующем факте, кроме него, никто не осведомлен.

– Мы всё знаем, – общо объяснились дзен-буддистские экстремисты. – Ничто в жизни больше не является для нас загадкой. – Тут они в упор посмотрели на Деткин-Вклеткина. – Освободите дорогу. Мы сейчас по-быстрому придушим Умную Эльзу и дальше медитировать пойдем.

В этот момент Случайный Охотник, долго наблюдавший за событиями со стороны, подошел к большому дзен-буддисту и сказал:

– К сожалению, я не могу залепить Вам по харе физически, потому что, участвуя в деле построения Абсолютно Правильной

Окружности из спичек, полностью утратил агрессивность. Но во мне все еще сохранилась способность залепить Вам по харе вербально. Что я и делаю.

– Я ничего не чувствую, – выждав некоторое время, доложил большой дзен-буддист. – Повтори-ка еще раз, чтó ты делаешь!

– По харе Вам залепляю… вербально, – повторил Случайный Охотник.

Большой дзен-буддист опять выждал некоторое время и растерянно сказал:

– Так мне по харе никто еще не залеплял. Я не знаю, как на это реагировать.

– Ну… Вы тоже залепúте мне по харе, – предложил Случайный Охотник.

– Вербально?

– А как же еще? Я же Вам вербально залепил!

– Что мне для этого надо сделать? – совсем растерялся большой дзен-буддист.

– Произнести слова: «Я залепляю Вам по харе!» Желательно на «вы»… и с прописной.

– Дай я ему по харе залеплю! – обрадованно закричал маленький дзен-буддист, пытаясь оттеснить большого.

Он встал на цыпочки и торжественно, как на линейке школьников у портрета президента, провозгласил:

– Я залепляю Вам по харе!

– Ты… это… отойди, ребенок, – попросил его Случайный Охотник. – Видишь ведь: взрослые спокойно разговаривают и залепляют друг другу по харям. А ребенку я даже вербально по харе не залепляю. Да у тебя и хари-то никакой нет.

Маленький дзен-буддист с ревом бросился к среднему:

– Мама, он сказал, что у меня хари нету!

– Не слушай его, мое сокровище, есть у тебя харя – еще какая! – принялась утешать сынка мама, отводя его в сторону.

– Я… залепляю… Вам… по харе! – преодолев внутреннее сопротивление, произнес большой дзен-буддист.

– А я сильной ногой бью Вам в солнечное сплетение.

После очень продолжительной паузы большой дзен-буддист спросил:

– Между нами сейчас что происходит?

– Между нами сейчас происходит драка, – охотно пояснил ему Случайный Охотник.

– И кто побеждает? – как в бреду спросил большой дзен-буддист.

– Пока я, – скромно ответил Случайный Охотник.

Большой дзен-буддист пристально вгляделся в него:

– А Вы вообще-то кто такой?

– Я… я здесь случайно. Я Случайный Охотник.

– Понятно, – сказал большой дзен-буддист. – Тогда я неожиданно бью Вам в пах.

– Сильно?

– С нечеловеческой силой! – уточнил большой дзен-буддист.

– А я, пока Вы уточняете, уклоняюсь и бью Вас по башке медным тазом! – взревел Случайный Охотник.

– Медный таз-то у Вас откуда? – едва успел спросить большой дзен-буддист, свалившись на землю кулем с мукой.

Мука просыпалась – и ее унес ветер.

– Папка с абсолютом слился! – захлопал в ладоши маленький дзен-буддист, и мать, вся в слезах радости, увела его куда-то со страниц настоящего художественного произведения мелкими, как горох, шагами.

– Вот! – поймал детское восклицание Деткин-Вклеткин и, переглянувшись со Случайным Охотником и Хухры-Мухры, остановил выразительный взгляд на Умной Эльзе. – Вот в этом значении Вы и употребляете слово «абсолют» – прямо как дитя малое!

Умная Эльза покраснела, что твой перезрелый редис… то есть побордовела.

– Когда же мы говорим Абсолютно Правильная Окружность из спичек, мы просто имеем в виду, что эта окружность совершенна, то есть безупречна, то есть идеальна, то есть… правильна во всех отношениях, понятно?

Умная Эльза покачала головой: понятно ей не было.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры вздохнули: дескать, тупая какая…

– Так, душенька моя, – сказал Деткин-Вклеткин и попытался зайти с другой (подветренной) стороны. – Вы любили когда-нибудь?

– Я и сейчас люблю, – с достоинством сказала Умная Эльза, кутаясь от ветра в складки кимоно и опять пряча туда же гранату.

– Прекрасно! – обрадовался Деткин-Вклеткин. – Не кажется ли Вам тот, кого Вы любите, совершенством?

– Не кажется, – обиженно ответила Умная Эльза. – Он есть совершенство.

– Ну, этого никак быть не может! – возразил Деткин-Вклеткин. – Уж чего-нибудь в нем обязательно не хватает. Он красивый?

– Сказочно!

– Умный?

– Невероятно!

– Преуспевающий?

– Дальше некуда!

– Внимательный?

– Как патруль!

– Кем работает?

– Богом.

Деткин-Вклеткин поскучнел. Поковыряв небольшим большим пальцем босой ступни каменистую землю Японии и выковыряв оттуда черепок эпохи Ямато, на котором был запечатлен фрагмент Уложения Семнадцати Статей принца Сётоку Тайси, сказал:

– Мда. Тяжелый случай. Прямо не знаю, как и быть. Идею совершенства не объяснишь тому, кто обладает совершенством…

Умная Эльза не знала, чем ему помочь.

– А сами-то Вы как понимаете совершенство? – спросила она, чтобы прервать мучительную паузу.

– Да самым что ни на есть примитивным образом! – воскликнул Деткин-Вклеткин. – Совершенно то, что не нуждается в изменениях!

– И в самом деле примитивно… – разочаровалась Умная Эльза. – Давайте прямо сейчас у Вас какой-нибудь орган вырежем? Вот… ледорубом! – И она направилась к Случайному Охотнику. Тот прижал ледоруб к животу и не отдавал.

– Вы не в себе, что ли? – властным жестом правой руки остановил ее Деткин-Вклеткин. – Зачем у меня орган-то вырезать – чем он Вам помешал?

– Мне – ничем, – обособилась Умная Эльза. – А сами Вы, значит, вполне довольны тем, как в Вас все соединено? И ничего менять не хотите?

– Да нет… спасибо, – перекрестился Деткин-Вклеткин.

– Значит, Вы не нуждаетесь в изменениях. Из этого следует, что Вы совершенство. Тогда я вот что Вам скажу: считать себя совершенством глупо и нескромно.

Деткин-Вклеткин так и сел там, где стоял. Рядом с ним в задумчивости присели и Случайный Охотник с Хухры-Мухры.

– Чего это она… такая? – задал весьма общий вопрос Хухры-Мухры.

Ни у Деткин-Вклеткина, ни у Случайного Охотника столь общего ответа не нашлось.

– А вот теперь, дорогие мои, – сказала Умная Эльза, – я расскажу Вам о совершенстве.

– Не надо! – не выдержав психической нагрузки, с ужасом выкрикнул впечатлительный Хухры-Мухры.

– Надо, – непреклонно ответила Умная Эльза. – Надо, ибо вы, трое, заблудились.

– Причем тут это? – спросил (уже глухо, как тетерев, рыдая) Хухры-Мухры.

– Возьмите себя в руки, Хухры-Мухры, – вздрогнув, вышел из столбняка Деткин-Вклеткин. – Возьмите себя в руки и послушайте. Сейчас ее устами говорит Бог.

– Откуда – Бог, какой Бог! – заметался Хухры-Мухры, испуганно глядя по сторонам.

– Тот Бог, который вошел в нее. Я вижу. Она права, мы заблудились. Мы заблудились не по дороге сюда, а гораздо раньше. Я понял это давно, еще в Северном Ледовитом океане… подловатом этом океане. Тогда у нас было сколько угодно спичек – и мы храбро шли вперед, но я уже знал, что мы заблудились.

А вот тут автор настоящего художественного произведения наконец теряет терпение и про-те-сту-ет! Во-первых, никто на страницах настоящего художественного произведения никогда не заблуждался: все сознательно выполняли возложенные на них обязанности и медленно, но верно продвигали настоящее художественное произведение к его благополучному завершению. Во-вторых, если кому-то из героев (причем Деткин-Вклеткину – в первую очередь!) было непонятно, куда идти, то следовало спросить об этом автора: он все время находился поблизости и держал в руках сюжетные нити, словно некая парка! Делать же заявления, подобные только что прозвучавшему, и делать их теперь, когда мы, художественно-образно говоря, возвращаемся в родную гавань, – просто неприлично. Видит Бог, я готов был простить Деткин-Вклеткину его социальную непродуктивность, но прощать ему это вот двуличие… Да, двуличие, ибо нельзя вести за собой народ, если не знаешь куда!

– Почему Вы нам раньше не сказали, что мы заблудились? – с отчаянием спросил Случайный Охотник. (Спасибо, Случайный Охотник! – Авторская ремарка.) – Вы обязаны были сказать!

– Я и себе самому этого не говорил… права не имел, поскольку отвечал за вас! Зачем сеять сомнения? Надо было спешить, надо было уходить все дальше в будущее, оставляя за собой сантиметры, метры, километры. И смеяться в лицо опасности. И побеждать стихии. И ни на что не отвлекаться в пути, ибо идея звала за собой. Но мы заблудились.

– Да что ж Вы заладили-то, как попугай! – простонал Хухры-Мухры. – Смотреть на Вас больно… Ну, давайте тогда вернемся назад – и выложим новую кривую! Что нам, мастерам! Соберем все спички опять в коробки и – вперед и с песней!

Деткин-Вклеткин помотал головой:

– Мы не в пространстве заблудились, а… здесь. – Указательным пальцем Деткин-Вклеткин показал на голову.

– В Вашей голове заблудились? – опешил Хухры-Мухры, не в силах представить себе, как такое возможно.

– Боюсь, что Вы не там заблудились, – вздохнула Умная Эльза. – Боюсь, что Вы заблудились вот… тут. – И она показала рукой на грудь.

– У Вас в груди заблудились?! – Хухры-Мухры выглядел дурак дураком.

Деткин-Вклеткин потупил острые глаза.

– Расскажите нам о совершенстве, – с грустью попросил он Умную Эльзу. – О совершенстве Окружности. Абсолютно Правильной Окружности из спичек.

– Она очень большая… – начала Умная Эльза.

– Это мы и без Вас знаем! – перебил Хухры-Мухры.

– Молчать! – рявкнул на него Деткин-Вклеткин: лев, тигр…

– Она больше, чем мы думаем, – спокойно продолжала Умная Эльза. – Больше, чем восточное полушарие, больше, чем земной шар, больше, чем наша галактика…

– Еще! – неслышно, одними губами, прошелестел Деткин-Вклеткин.

– …она везде – и она совершенна. Нам кажется, что мы просто выкладываем спички – одну за другой, но мы выкладываем не спички… мы выкладываем наши сердца, наши души, наши жизни – мы выкладываем все, что у нас есть. И когда у нас ничего уже не останется – совсем ничего, только тогда можно будет считать, что мы построили наш участок… вверенный нам участок. И Японский Бог посмотрит на нас и улыбнется. И скажет: «Молодцы. Отлично справились!»

Деткин-Вклеткин сидел на земле и смеялся. И слезы текли по его щекам.

– Не пойму, он смеется или плачет? – спросил Хухры-Мухры Случайного Охотника. – Какое-то дезориентирующее поведение…

Случайный Охотник не ответил.

– А почему Бог – японский? – продолжал приставать Хухры-Мухры.

– Мы же в Японии сейчас… вот и японский! Вам-то что за разница – японский бог, не японский? Бог – и ладно: какой бы ни был, все равно ведь Бог!

– Лучше бы наш был… национальный, – тихо сказал эскимос Хухры-Мухры. – То есть, один из наших: например, Торнгарсоак. Но можно, конечно, и Арнаркуагссак.

Случайный Охотник посмотрел на него серьезно:

– Молитесь тому богу, который поблизости. И не привередничайте.

– А дойдет молитва-то? – робко спросил Хухры-Мухры.

– Любая молитва доходит. Любому богу. В любой части света.

Тут Хухры-Мухры закрыл глаза, достал из нагрудного кармана амулет – человеческую пуповину, положил ее перед собой и, приняв молитвенную позу, горячо заговорил в пространство:

– О, Японский Бог… находящийся поблизости! Прости, что я обращаюсь к тебе без посредника, но ни одного шамана нету вокруг – и некому оживить и оседлать бубен, некому ускакать на нем в Верхний мир и принести оттуда весть дорогую. У меня же самого нет ни бубна, ни варгана, ни лука, ни хорошего облачения – да я никогда и не камлал. Тем не менее, я, недостойный, все равно обращаюсь к тебе, о Японский Бог. Ты не знаешь меня. И имя мое – Хухры-Мухры – ничего тебе не скажет… я обычный эскимос, каких миллиарды: высокообразованный, начитанный, интеллигентный, культурный, тактичный. Да вот… нету во мне своего разума. Однако не за себя молюсь я, а за товарищей моих – Деткин-Вклеткина и Случайного Охотника, который, правда, однажды прострелил мне голову дробью, но я давно забыл об этом. Помоги им, Японский Бог! Сохрани их свободные души, закали их души жизни и укрепи их души имени! Ибо, говорят, идут они вслепую и не ведают пути своего… Да не покинут они дорог мира Среднего, да не оступятся ненароком ни в Верхний мир, ни в Нижний, где нечего делать живым! Укажи им верную тропу, Японский Бог, не оставь их милостью своею! А для себя я у тебя ничего не прошу – и не трать на меня сил и времени. Поскольку я так и так следую за товарищами моими – и, если выйдут они на верную тропу, значит, выйду вместе с ними и я. А не выйдут и погибнут – мне тогда тоже жить незачем.

И стало тихо во всей Японии – так тихо, что слышно было, как возле самой вершины Фудзиямы ползет по склону улитка.

– Не шуми так, с ума сошла? – шикнула на нее Умная Эльза.

Улитка перестала ползти.

– Где вы его взяли, такого чистого? – кивнув на все еще стоящего в молитвенной позе Хухры-Мухры, благоговейным шепотом спросила Умная Эльза, спустя полчаса или больше.

– В юрте сидел… невидимый миру, – сквозь слезы улыбнулся Деткин-Вклеткин.

Улитка снова принялась ползти по склону горы – правда, почти бесшумно.

Хухры-Мухры очнулся и спрятал человеческую пуповину в карман.

– Я помолился, – отчитался он Случайному Охотнику, словно тот мог не слышать его молитвы. – Как Вы думаете, поможет?

Случайный Охотник растроганно обнял его:

– Конечно, поможет! Слова-то Вы какие нашли… проникновенные.

– Это я умею! – простодушно похвастался Хухры-Мухры. – У меня слова сами из души жизни выходят. Привык, видите ли, молиться: знаете ведь, на Северном полюсе, кроме как с богами, и говорить не с кем. Но на Северном полюсе проще: там боги тебя с полуслова понимают! И на твоем родном языке вежливо в ответ разговаривают. Скажешь им: «Пожалуйста, покажите мне цветы-тюльпаны!» – а они тебе: «Рады стараться, эскимос Хухры-Мухры!» – и показывают.

– Где ж показывают-то? – спросил Случайный Охотник, сроду не видевший цветов-тюльпанов на Северном полюсе.

– Так во сне показывают – не наяву же! Наяву при нашей температуре там все цветы-тюльпаны замерзли бы. А во сне тепло, они там не мерзнут. Я цветы вообще очень люблю, а от тюльпанов уж совсем без ума. Была б моя воля, я бы Абсолютно Правильную Окружность из тюльпанов выкладывал! А Вы бы из чего?

– Я бы… – было слышно, как в голове Случайного Охотника случился оползень: он никогда и не пытался представить себе Абсолютно Правильную Окружность сооруженной не из спичек, а еще из чего-нибудь. – Я бы… Я бы выкладывал ее из сосисок: очень сосиски люблю, хотя, может быть, это и неприлично. – Широкое лицо его побагровело от стыда.

– Да уж, – побагровел вслед за ним и Хухры-Мухры. – Еще как неприлично: тюльпаны и сосиски – это две очень большие разницы…

– Почему же неприлично? – воскликнула Умная Эльза. – Когда любишь – все прилично: неважно, кого или что! Лишь бы вы сердцем строили, а тюльпаны у Вас в сердце или сосиски… или вот монументальная композиция «Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную» – все равно! Только в Японии начинаешь хорошо понимать такие вещи.

– Вы долго жили здесь? – спросил Случайный Охотник, из чувства благодарности перейдя на «вы».

– Очень долго, – ответила Умная Эльза. – Лет… восемьдесят, по ощущению.

– Сколько же Вам сейчас? – оторопел Случайный Охотник.

– Около тридцати.

– По ощущению? – уточнил Случайный Охотник.

– Нет, по паспорту, – улыбнулась Умная Эльза. – По ощущению – гораздо больше.

– А сколько Вы в Японии по паспорту прожили? – не отставал Случайный Охотник.

– Я здесь паспорт не регистрировала, – призналась Умная Эльза.

Случайный Охотник сочувственно кивнул:

– Нелегально, значит, живете…

– Почему нелегально? Легально. Только без регистрации. В общем-то, меня и непонятно было, как регистрировать – я сюда усилием духа Японского Бога направлена. Таких не регистрируют.

– А таких много? – поинтересовался Хухры-Мухры, пораженный уровнем сервиса, обеспечиваемого чужим богом.

– Наверное, нет, – скромно сказала Умная Эльза. – Но, как сказано, у меня с Японским Богом особенные отношения.

– Чем Вы их заслужили? – спросил Хухры-Мухры с непонятной в его положении ревностью.

– Верой и правдой, – сухо, как сирокко, ответила Умная Эльза и, прекратив этот никому (в том числе и читателю) не нужный разговор, подошла к Деткин-Вклеткину, зачарованно рассматривавшему монументальную композицию «Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную».

– Великолепно! – чуть слышно повторял он. – Великолепно… что за тонкая работа! Да-а-а… пожалуй, такого вклада в построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек не внес никто.

– О каком вкладе он говорит? – с ужасом спросил Хухры-Мухры Случайного Охотника. – Это же к Окружности вообще отношения не имеет! Спички в разные стороны, линии и вовсе не наблюдается… мы ведь пра-виль-ну-ю – причем Абсолютно Правильную – окружность строили!

Тут Хухры-Мухры кинулся к Деткин-Вклеткину и страстно воззвал:

– Опомнитесь, зодчий, придите в себя: я не узнаю Вас! Вы ли это выговаривали нам за малейшую неточность, заставляя перекладывать тысячи и тысячи спичек только потому, что внезапно обнаруживали отклонение на одну десятую градуса? И, когда Случайный Охотник говорил Вам, что одна десятая градуса на Северном полюсе погоды не делает, Вы ли это хохотали демоническим смехом и предлагали нам представить себе, во что превратится одна десятая градуса через сто километров, через двести, через триста? Я уж не говорю о том, что мне пришлось юрту на собственном горбу с ее законного места перетаскивать, потому что Вам, вынь да положь, надо было там Окружность прокладывать, где юрта стояла! А здесь и сейчас – Вы стоите и нахваливаете откровенную халтуру просто потому, что не можете противостоять чарам этой… этой гейши, у которой даже регистрации нету. А еще про Марту рассказывали, которая для Вас – весь универсум… бабник! – Маленькая речь Хухры-Мухры была такой горячей, что обожгла Деткин-Вклеткину ухо.

Смазав волдырь свиным салом, Деткин-Вклеткин смиренно ответил:

– Вы прямо как дракон огнедышащий, а не Хухры-Мухры! Стоять рядом с Вами страшно… А отвечу я Вам вот что: не будем ни о чем жалеть! Мы делали то, что считали необходимым – и слава Японскому Богу. Если же мы ошибались в значении слова «абсолютный», так это не наша вина. В этом виноват автор настоящего художественного произведения, которому не худо бы все-таки разобраться, чьими устами у нас тут глаголет истина. Я до недавних пор думал, что моими…

Ну, вот! Хуже и не придумаешь: твои же герои начинают делать тебе твои же (прошу понять меня правильно!) замечания… Живешь для них, о себе забываешь, жертвуешь собственными счастьем, здоровьем и успехами в работе, годами подчиняешься их логике, их ритмам… их глупостям, в конце концов, умираешь, но и с того света продолжаешь заботиться о них как о детях малых, – так они еще и недовольны! «Черная неблагодарность – вот наш гонорар», – как (правда, совсем по-другому) говорят датчане, а уж они-то лучше всех на свете разбираются в что-почем… недаром так непоколебима датская крона.

Ладно, Деткин-Вклеткин… ладно, дорогой! Буду любить тебя без взаимности, ибо сильна любовь моя и не требует ничего взамен. Даже и более того скажу: плюй в мою сторону, хлестай меня плетьми, отплясывай на моем гробе пляску Святого Витта – и тогда я не отрекусь от тебя. Потому как «не отрекаются любя» – или «не отрекаются, любя»: не знаю, что имела в виду Вероника Тушнова, если уж совсем точно, – но в любом случае выше, чем Вероника Тушнова, не было, нет и не будет на земле авторитетов.

– А чего он, автор этот, в нашу жизнь все время лезет? – спросил вдруг Случайный Охотник. – Своей у него, что ли, нету?

– Да похоже, что нету, – вздохнул Деткин-Вклеткин. (Ой-ой, не Вам, дорогой Вы мой, судить! – Авторская ремарка.) – Помер он давно… уж и не помню даже, в какой главе.

– Не дописав настоящего художественного произведения? – задал явно глупый вопрос Случайный Охотник.

– Все настоящие художественные произведения дописываются – там, – Деткин-Вклеткин пристально посмотрел в сторону того света.

– Это он оттуда суется? – поежился Хухры-Мухры, боявшийся мертвецов. – А его вообще-то… захоронили?

– Он, вроде, сам себя захоронил, когда еще живой был, – с неуместным сомнением произнесла в безвоздушное пространство Умная Эльза.

– Может еще, он… незахороненный где-нибудь около нас шастает? – Хухры-Мухры снова выхватил из нагрудного кармана человеческую пуповину и поспешно помахал ею в разные стороны, как кадилом. – То-то я чую – вроде, в затылок кто дышит, а никого не видать!.. – Порывшись в бездонном, видимо, наружном кармане, он достал оттуда что-то вроде бус. – У меня еще человеческие зубы есть на ниточке – дать вам всем по одному? Духов отгонять!

– С нами же Японский Бог! – укоризненно напомнила Умная Эльза. – Что за суеверия?

– Нет, зуб в кулаке держать – все равно самое верное дело. После пуповины, конечно: пуповина – лучше всего. А что Японский Бог с нами – это-то я помню, как же!

ГЛАВА 38 Несвоевременное появление в структуре художественного целого еще одного героя – на сей раз последнего

А я вот скажу тебе, мой читатель: героев много не бывает. Чем больше среди нас героев, тем лучше. В идеале каждый должен быть героем, ибо только тогда мы достигнем того совершенства, светлою тенью которого овеяны страницы настоящего художественного произведения. «Даешь больше героев!» – на каждом углу кричат нам, работникам пера и топора, вечно недовольные современники. Но многим, слишком многим работникам пера и топора негде уже брать героев, ибо измельчал человек. Нету в нем теперь беззаветности: глянешь на него – все наносное. Даже лица – особенно у представительниц прекрасного пола – наносные: сотрешь случайные черты – косметики, например, а под ними и нет ничего…

Впрочем, что это я все о грустном да о грустном! Не станем грустить. Станем хохотать, как укушенные пчелою: только так ведь и надо, когда конец близок, но конца не видать. Притом что конец ведь всегда близок – и тем ближе, чем больше его не видать. Например, кольцуют вдруг художественное произведение – как птицу, и всем сразу становится понятно: конец там, где начало… В таком случае просто принимаются читать художественное произведение еще раз – и прочитывают до конца, а в конце еще раз понимают то же самое. Это ли не благодать? Литературное целое как замкнутая на себе художественная система. Текст, захлестывающий петлей вокруг горла: опля!

Спокойствие: так мы с вами не поступим, ибо есть предел и читательским мукам. Дурно подвергать читателей все новым и новым испытаниям, ставить их перед все новыми и новыми загадками. Иногда надо раскрывать карты и бросать их на стол: смотрите, гады, мне все равно теперь, у меня четыре туза!

Короче говоря, с этого момента автор настоящего художественного произведения обещает вести себя наконец честно. Вот… вводит нового героя – и честно говорит: это – последний. Так что хоть ты, мой читатель, вдрызг излистай оставшиеся страницы, а других новых героев ты там уже не найдешь. Кстати, и этого уже с трудом достали… по сусекам пометя, – в фигуральном, конечно, смысле. Массу народу пересмотрели – все не то, не то!.. Скажем, приходит кто-нибудь и говорит: «Я герой». А присмотришься к нему – портки с дырой: беден, значит. Только еще больше-то бедных нам куда? Тут у нас и так одни бессребреники – прямо в старых добрых традициях отечественной литературы, на страницах которой богатства иметь сроду не полагалось. Если мы, конечно, не о богатстве души говорим – такого добра именно у нас испокон веку завались было. Насчет денег зато… с этим плохо всегда дела обстояли. И, что характерно, как деньги у кого есть – так обязательно подлец или урод… или какого-нибудь окончательно уже преклонного возраста, когда все еще живому организму становится практически безразлично, богат он или нет.

Иными словами, никто из пришедших на замещение вакансии нового героя не годился, а кто годился – тот не пригодился: таких и без него уже было пруд пруди. Ты и сам, мой читатель, видишь, какие тут у нас с тобой индивиды по страницам настоящего художественного произведения разгуливают… некоторые даже без брюк до сих пор. На что живут – непонятно, чем занимаются в рабочее от свободы время – неизвестно. Трудно даже сказать, есть ли у них крыша над головой, постель, смена белья, кухонные принадлежности – типа какой-никакой плиты, на которой хоть вот… яйца сварить!

И носит наших с тобой героев ветром…

Потому-то к кандидату на вакантное место нового героя и были предъявлены фактически непомерные требования: от него требовались как минимум благосостояние и благополучие, хоть с самого начала у автора настоящего художественного произведения и имелось подозрение в том, что это – вообще говоря – у-то-пи-я.

Но новый герой пришел. Он пришел в костюме от Сладкого Кабанна, в ореоле достатка и представился: «Богат, хорош собою… везде принят, как жених». «Батюшки, уж не Ленский ли?» – вусмерть перепугался автор настоящего художественного произведения. Оказалось, не Ленский – оказалось, Комаров, причем с ударением на втором слоге.

– А откуда Вы знаете, что на втором? – проявил лингвистический интерес автор.

– С детства знаю, – ответил на совсем другой вопрос Комаров-с-ударением-на-втором-слоге.

Автор вздохнул и отстал. А Комаров-с-ударением-на-втором-слоге тут же пошел по страницам настоящего художественного произведения как хозяин.

– Вы куда… извините? – спросил автор.

– К Рединготу, – эллиптично ответил Комаров-с-ударением-на-втором-слоге, видимо, экономя речевые силы для более важных разговоров в дальнейшем.

И, что самое странное, Редингота немедленно нашел. На небе.

– Я к Вам, – прямо с небесного порога заявил Комаров-с-ударением-на-втором-слоге.

– Зачем? – по-человечески спросил Редингот, с интересом глядя на преуспевающего даже в небе посетителя.

– Поговорить, – нашелся посетитель.

– Говорите, – вздохнул Редингот и закрыл глаза от мгновенно сразившей его усталости.

И Комаров-с-ударением-на-втором-слоге заговорил.

– Чтобы между нами сразу не возникло недоразумений, Вы в моем лице, – тут он вплотную приблизил смазливое свое лицо к изможденному лицу Редингота, – видите спонсора. Я это к тому, что Вы во мне заинтересованы гораздо больше, чем я в Вас.

– Так я и думал, – с облегчением сказал Редингот, приоткрыв из вежливости глаза.

– В этом, значит, мы единомышленники, – подвел первый итог явно удававшемуся диалогу Комаров-с-ударением-на-втором-слоге, но дальше высказался туманно: – У Вас руки – у меня заводы.

Посмотрев сначала на собственные спокойные руки и не поняв, что с ними делать, а потом на беспокойные руки собеседника, Редингот поинтересовался:

– Вы это к чему?

– К тому, что мои заводы – спичечные заводы. И уже через неделю я начинаю производство спичек для Ваших личных нужд.

– У меня нету личных нужд, – поспешил признаться Редингот. – Личных нужд много у Карла Ивановича, внутреннего эмигранта.

– На внутреннюю эмиграцию не работаем: патриоты, – отмежевался Комаров-с-ударением-на-втором-слоге и, энергично протянув руку, запоздало представился: – Комаров. С ударением на втором слоге. Не слыхали про такого?

– Нет, – честно ответил Редингот, вяло пожимая энергичную руку. – С ударением на третьем и даже на первом – слыхал.

– Это не те, – привычно отмахнулся тот. – Я – который с деньгами. С большими деньгами. Заработал… кое на чем. Теперь настало время культуру поднимать.

– А-а-а, – отозвался Редингот, испытывая сочувствие к культуре. – Настало, значит, и такое время…

– Да! – беспечно сказал Комаров-с-ударением-на-втором-слоге. – Вот… услыхал про Вашу Окружность. Про то, что Карл Иванович, внутренний эмигрант, на том свете спичками приторговывает. Про отсутствие спичек на этом свете. Ну, и дай, думаю, подмогну этому свету: на нем ведь пока живем-то, дружище! – Комаров-с-ударением-на-втором-слоге бодро похлопал Редингота по плечу. – Короче, так: спичек у Вас теперь будет – как грязи.

– Как грязи… – с ужасом повторил Редингот, обводя глазами окружающее их ослепительно чистое небо.

– Как грязи! – с восторгом повторил Комаров-с-ударением-на-втором-слоге, откинув со лба упрямую, как ослица, светлую прядь.

Внимательно проследив глазами за прядью, Редингот в задумчивости произнес:

– Не знаю, как Вам и сказать… но этому свету спички уже вряд ли понадобятся.

– Ой… – чуть не свалился с неба на землю Комаров-с-ударением-на-втором-слоге. – Зачем же Вы такое говорите… как будто этому свету что-нибудь грозит?

– Ему Карл Иванович грозит, внутренний эмигрант! – отшутился Редингот, но шутка не была понята.

– Ах, Карл Ива-а-анович… – глаза Комарова-с-ударением-на-втором-слоге нездорово блеснули. – Ну, с Карлом-то Ивановичем-то я управлюсь! – И он засучил рукава пиджака.

От засученных рукавов пиджака Редингота культурно передернуло.

– Никогда не засучивайте рукавов пиджака, – предостерег он на будущее и добавил: – Некрасиво. А что касается Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, то управляться с ним не беспокойтесь. Он сам себя изживет – как пережиток. Дни его уже сочтены.

– По новой пересчитаем! – пообещал Комаров-с-ударением-на-втором-слоге и, не сказав больше ни слова, исчез из свежевспаханного поля зрения.

Редингот бросился было вслед, но передумал и произнес в никуда:

– Карл Иванович и так давно мертвый, ничего ему не доспеется!

Между тем Комаров-с-ударением-на-втором-слоге уже нашел Карла Ивановича – причем нашел отдыхавшим от трудов праведных в теплых объятиях Бабы с большой буквы. Приказав невесть откуда взявшимся добрым молодцам со зверскими харями вырвать Карла Ивановича из соответствующих объятий, Комаров-с-ударением-на-втором-слоге удалился на диванчик в гостиной и закурил. Карла Ивановича доставили мгновенно.

– Комаров. С ударением на втором слоге, – отрекомендовался гость, пуская струю дыма, куда пришлось (пришлось – в сторону Карла Ивановича, внутреннего эмигранта).

– Как же, как же! – заюлил внутренний тот. – Наслышаны-с…

– Кончайте его, – обратился Комаров-с-ударением-на-втором-слоге к добрым молодцам со зверскими харями.

– Минуточку, – попридержал их Карл Иванович, внутренний эмигрант. – Я уже конченый.

Добрые молодцы со зверскими харями остановились на пути к жертве.

– Но это еще не всё, – с улыбочкой продолжал Карл Иванович, внутренний эмигрант. – Мне, хоть и конченому, кое-кем тут уготовано совсем другое будущее на сих нетленных страницах… не ахти, правда, какое будущее. Только я с Вашей помощью, – тут Карл Иванович, внутренний эмигрант, проникновенно посмотрел на гостя, – и этого будущего, пожалуй, избегну. Вообще говоря, было в высшей степени неосторожно заранее ставить меня в известность о печальном моем конце – с валдайским колокольчиком в брюхе!

Во мгновение ока гостиная наполнилась живыми трупами. Добрые молодцы со зверскими харями отступили к стене и вжались в нее – так, что только носы наружу торчали. Комаров-с-ударением-на-втором-слоге не шелохнулся: он умел красиво побеждать, но умел и красиво проигрывать.

– Кровь сосать из себя, живого, не дам, – предупредил он и, вынув из кармана пистолет, изящным жестом приставил дуло к виску.

– Что ж Вы спешите-то так все время… – поморщился Карл Иванович, внутренний эмигрант. – Кровь из Вас сосать никто не собирался – как будто ее больше сосать не из кого! А жизнь Вам прерывать незачем: мне ведь совершенно все равно, с живым с Вами беседовать или с мертвым. Впрочем, мертвый-то Вы, может, посговорчивей будете!

Комаров-с-ударением-на-втором-слоге изящным жестом опустил пистолет в карман: он умел красиво умирать, но умел и красиво передумывать.

– Про какое это такое будущее Вы тут говорите? – полюбопытствовал он.

Карл Иванович, внутренний эмигрант, отнял у Комарова-с-ударением-на-втором-слоге сигарету и затушил ее о лацкан его дорогого и близкого пиджака.

– Про то, до которого рукой подать! Шаман Перестройки уже в пути и собирается взять власть в свои руки. Но мне это не нравится. А то, что на Ваших заводах начинается производство спичек, которых скоро будет как грязи, – это мне нравится.

– Ах, душа моя Карл Иванович, внутренний эмигрант!.. – Таким красивым обращением заявил о своем вмешательстве в свое же дело автор настоящего художественного произведения. И после этого, не мудрствуя ни лукаво, ни прямо, деловым тоном поставил Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, в известность о том, что запланированное будущее не состоится.

Не зная, как отнестись к этому сообщению, Карл Иванович заерзал, а живые трупы – так, на всякий случай, – принялись с неприятным запахом растворяться в воздухе: мало ли что, дескать… По мере их растворения в воздухе из стены со все большей отчетливостью проступали очертания добрых молодцев со зверскими харями, пока не проступили полностью.

На запах вышла из спальни Баба с большой буквы – вышла и остановилась в дверях.

– Да оно, будущее-то, вроде как, не столько запланировано было, сколько даже и описано, причем подробно… – не то засопротивлялся, не то нет Карл Иванович, внутренний эмигрант, косенько поглядывая на вышеупомянутые очертания.

– Описано-то описано, да только прошлое у нас у всех теперь другое…

– Это как же так – прошлое другое, когда над прошлым никто не властен: вот хоть и Вас взять – Вы тоже не властны! Ибо что написано пером – не вырубишь топором: куда ж Вы против пословицы-то как квинтэссенции народного опыта прете?

Поморщившись от просторечного «прете», стилистически чуткий в это время суток автор настоящего художественного произведения развел руками:

– Вы Бредбери читали? «И грянул гром»?

– Он не читал – я читала, – поспешила на помощь духовно продвинутая Баба с большой буквы.

– Вас не спрашивают, – надерзил автор. – Так вот, Карл Иванович… там, если припомнить, главный герой, наведавшись в прошлое, нечаянно раздавил бабочку – и тем самым изменил будущее.

– Ну и что? – опять перебила Баба с большой буквы, уже один раз проигнорированная.

– А то, – рассвирепел автор, – что в тридцать третьей главе настоящего художественного произведения Ладогин, наведавшись в будущее, оживил там скончавшуюся было от руки Редингота бабочку – и тем самым изменил прошлое.

– Это как? – остолбенела, словно Лотова жена, Баба с большой буквы.

– Элементарно, – унизил ее автор, но снизошел: – Используйте же данный Вам мною логический аппарат, дорогая Вы моя Баба! Если гибель одной бабочки в прошлом способна повлиять на будущее, то спасение от гибели одной бабочки в будущем способно повлиять на прошлое.

– Ох да ни хрена себе! – окончательно потеряла самоконтроль Баба с большой буквы.

– А он, этот лишний Ваш человек, где теперь? – сорвавшись на тенор, словно и впрямь валдайский колокольчик, уцепился за последний свой шанс Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Так лишний… он лишний и есть, – устало вздохнул автор. – Чего ж его поминать… не нужен он никому. Тем более что – на улицу взгляните: там демонстрация против Вас идет.

Ах, как бесконечно много в мире зависит от одной спасенной бабочки… прав, тысячу раз прав был старый мудрый Рэй Бредбери!

– Ховайся, Баба! – крикнул Карл Иванович, внутренний эмигрант, и они вместе с Бабой сховались так, что никто на этом свете уже не смог найти их. А на том… – тридцать девять кузнечиков своего счастья помнишь, о мой читатель? То-то! Тут тебе все сшито не наспех – тут тебе все сшито на славу. Художественное целое как-никак… разумей!

Между тем Комаров-с-ударением-на-втором-слоге встал с диванчика и в окружении добрых молодцев со зверскими харями заторопился на улицу – вероятно, искать Редингота.

Поспешим же на улицу и мы, о мой читатель! Присоединимся к рядам демонстрантов, а также к вездесущим журналистам, которые всегда суются куда ни попадя. И воздадим на бегу тихую благодарность Лишнему Человеку Ладогину: светлой памяти великая русская литература не зря постоянно изображала лишних людей как героев своего времени. На победоносном пути в будущее помянем и мы тебя, наш Лишний Человек Ладогин – безотказный движок мировой истории!..

Съемочная бригада «Новостей с того света» разместила свои телекамеры в самой гуще событий и, давясь этой гущей, вела репортаж с главной улицы Змбрафля:

«Везде, куда хватает глаз, но не хватает телекамер, – море голов. Возбужденные толпы мертвых движутся в направлении городской тюрьмы особенно бесчеловечного режима, дружно скандируя: “С нами Японский Бог!” Впрочем, Редингота пока нигде не видно.

Над головами участников демонстрации – транспаранты:

“КАРЛУ ИВАНОВИЧУ, ВНУТРЕННЕМУ ЭМИГРАНТУ, – ВТОРАЯ СМЕРТЬ!”

“БАБЕ (ЕГО) С БОЛЬШОЙ БУКВЫ – ВТОРАЯ СМЕРТЬ!”

“БЛАГОРОДНОМУ ЭДУАРДУ И ЕГО ПРИСПЕШНИКУ НЕЖДАНОВУ – ПЕРВАЯ СМЕРТЬ!”

“МАРТЕ, БЛИЖНЕМУ И КУЗЬКИНОЙ МАТЕРИ – СВОБОДА, РАВЕНСТВО И БРАТСТВО!”

“ЗАГРОБНОМУ МИРУ – МИР!”

Добрый вечер, мы из “Новостей с того света”. Простите, если мой вопрос покажется Вам слишком личным: как Вы себя чувствуете?

– Я прекрасно себя чувствую… прилив сил небывалый! Смотрю вокруг и глазам своим не верю: неужели мы дождались, наконец, всего этого!

Что Вы имеете в виду под “всем этим”?

– Да вот же… революция! Народ на улицах. Предъявляет справедливые требования.

Кому?

– Истории! Народ предъявляет справедливые требования истории. Чтобы, значит, быстрее шла вперед – навстречу Абсолютно Правильной Окружности из спичек на этом свете! Потому как на том свете, где история никуда не идет, Абсолютно Правильная Окружность из спичек не нужна.

Вы действительно уверены в том, что на том свете она не нужна?

– Да кому, кому она на том свете могла бы быть нужна – сами-то подумайте! Когда там и нету никого – все мертвецы давно здесь. Это же город мертвых! А если кто хочет Окружность строить – пусть на этом свете и строит. Я Вам так скажу: на весь тот свет спичек все равно не напасешься! Но главное – что основную идею же понимать надо! Я, к примеру, сама мертвая, однако идею основную понимаю.

Как же Вы ее понимаете, если не секрет?

– Так вот и понимаю: правильно! Редингот, Бог-то наш, как говорил: давайте, говорил, построим Окружность просто так, ни для чего! Вот ни для чего ее и надо строить на этом свете. А на том свете она – для забавы! Скуку свою мертвецам тешить. Наперекор же основной идее!.. Ну, ладно, утомили Вы меня, я опять в колонну пойду.

Голосу этой простой женщины вторят миллионы голосов, раздающихся сегодня повсеместно. Змбрафль – только одна из горячих точек на карте страны, где бушуют народные страсти. Но именно ему, Змбрафлю, выпала высокая миссия стать колыбелью величайшей из идей человечества. Благородно неся на своих плечах возложенную эпохой историческую ответственность, Змбрафль понимает, что воспаленные глаза всех людей доброй воли сейчас устремлены на телеэкраны с единственной мыслью: как дела в Змбрафле? Ибо на Змбрафль сегодня равняется весь мир.

“Новости с того света”. Скажите, пожалуйста, так как же все-таки дела в Змбрафле?

– Да не поймешь как! Еще полчаса назад Карл Иванович всем отец родной был, но посмотрите, что сейчас происходит: разгневанные массы второй его смерти требуют! Получается, за полчаса разгневались…

А Вы лично что сейчас чувствуете?

– Да то же, что и все: справедливый гнев! Не пойму только, откуда он взялся: налетел не спросясь…

Расскажите, пожалуйста, как это произошло.

– Я шел себе по улице, думал о вечном, вдруг – бабах! Такая ненависть к Карлу Ивановичу меня охватила – жуть! Вот, думаю, тварь какая этот Карл Иванович, внутренний эмигрант! Ходит, думаю, и смердит… И прямо весь дух во мне занялся, причем черт-те чем занялся. Пора, думаю, транспарант какой-никакой хватать да на демонстрацию. Но транспарантов больше уже не было: оказалось, не у одного меня дух черт-те чем занялся – у других тоже…

А Вас прежде не посещало ощущение, что Вы Карла Ивановича недолюбливаете?

– Никогда в жизни! Хотите, я сейчас догола разденусь?

Нет-нет, спасибо… всего доброго!

– Да не пугайтесь вы, постойте… я вам просто татуировки показать хотел: у меня ведь Карл Иванович где только не вытатуирован! Особенно красиво – на бедре: он там с вершины горы в небо облачное смотрит. И стихи рядом вытатуированы:

Карл Иванович могуч,

Он гоняет стаи туч!

– Кстати, я эти стихи сам написал – по мотивам классической поэзии.

Как же Вы теперь с такими татуировками дальше-то?

– Пока не думал еще… полчаса ведь только прошло. А вдруг через полчаса опять сыновняя любовь к нему вернется?

Да… сразу и не разберешься, как дела в Змбрафле. Ясно одно – что-то случилось. Что-то, кардинально переменившее отношение мертвечан к личности, чьи идеи еще полчаса назад казались невероятно привлекательными. Теперь они больше не кажутся таковыми – и проекту Абсолютно Правильной Окружности из спичек, сооружаемой на этом свете, видимо, не суждено состояться на том.

Обратимся-ка мы к группе выдающихся ученых с мировыми именами, расположившихся на самой верхней галерее Открытой спортивной арены Змбрафля.

Скажите, пожалуйста, чем объясняется ваше такое высокое положение?

– Оно объясняется внезапно пришедшими к нам знаниями и опытом.

Как же это случилось?

– Знания и особенно опыт настигли нас совершенно неожиданно, когда мы меньше всего думали о них! Несколько месяцев назад, по просьбе друзей-подпольщиков, мы задались целью рассчитать, сколько именно спичек потребуется для того, чтобы распространить пролагаемую в этом мире Абсолютно Правильную Окружность из спичек на тот свет. Расчеты свои мы основывали на наблюдениях за тем, какое количество спичек ежедневно отправляется на тот свет и какой величины участок Абсолютно Правильной Окружности из спичек том свете уже построен. Сначала мы пользовались официальными данными, которые поставляла нам канцелярия Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, но потом решили провести полевые наблюдения, для чего в тайне от мировой общественности и отправились в Елисейские поля – одну из областей того света. Именно в ней, по свидетельству Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, на тот момент производились основные работы по сооружению Абсолютно Правильной Окружности из спичек. То, что мы увидели на полях, потрясло наше воображение. Никакой Окружности там не имелось!

Что именно потрясло Ваше воображение?

– Именно это и потрясло… то есть полное отсутствие на том свете хоть каких-нибудь признаков Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Никто на Елисейских полях и не думает сооружать там Окружность. Спички же используются для того, чтобы жечь костры и водить вокруг них хороводы.

А о каких в точности объемах затрат спичек идет речь?

– О колоссальных объемах! Коробков, переправленных из Змбрафля прямиком на тот свет только за последние восемь месяцев, и то хватило бы, чтобы здесь, на этом свете, распространить Абсолютно Правильную Окружность из спичек еще и на все западное полушарие. Представьте себе, сколько заработал на этом Карл Иванович, внутренний эмигрант, самолично бравший деньги за экспедирование на тот свет спичек! Неудивительно, что метраж хором, построенных им под землей для себя и Бабы своей с большой буквы, исчисляется астрономическими цифрами. Говорят, подземные сооружения, возведенные там Карлом Ивановичем, внутренним эмигрантом, охватывают почти всю территорию восточного полушария – только под Европой еще пусто. Но захоти какое-нибудь государство типа Монголии или Китая построить, например, метро – разрешение на это надо спрашивать теперь уже у Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, ибо он владеет подземным пространством! А это гарантирует ему новые и новые доходы. Кстати, это же до недавних пор гарантировало ему и рабскую покорность мертвецов, понимавших, что, опускаясь под землю, они автоматически оказываются на частной территории Карла Ивановича. Потому-то и тянуло их наверх, на свободу!

– Позвольте спросить, как вы использовали внезапно настигшие Вас знания и опыт?

– Пока мы только доложили о них автору настоящего художественного произведения – в надежде на то, что он захочет и сможет положить конец всем этим безобразиям.

– Спасибо вам, дорогие выдающиеся ученые с мировыми именами, за интересный разговор!

– Всегда обращайтесь, если есть потребность!

Ну, что ж, дорогие мертвечане… похоже, что автор настоящего художественного произведения захотел и смог положить конец злоупотреблениям, молчаливыми свидетелями которых Вы стали, ибо как же иначе расценить все, что в данный момент происходит на этих страницах?

Впрочем, мы уже у цели. Перед вами – здание городской тюрьмы особенно бесчеловечного режима. Разгневанный народ входит в тюрьму без боя, ибо охранники со всей очевидностью чувствуют себя союзниками демонстрантов. Охранники обнимают и целуют штурмующих, фактически мешая им предаваться штурму. Штурмующие отпихивают от себя охранников, брезгливо вытирая рукавами губы и прочие поцелованные ими участки лица и тела.

А вот и места заключения наших национальных героев. Перед вами дверь в карцер Марты, заботливо отпираемая одним из охранников, – влажными своими губами охранник тянется к находящемуся ближе других штурмовику.

– “Новости с того света”. Что Вы испытываете сейчас, Зеленая Госпожа?

– Еще минуту назад я испытывала воздействие рентгеновских лучей на живой организм. Но в данный момент я пока ничего больше не испытываю, поскольку не понимаю, что вообще происходит…

– Происходит победа разума над невежеством, добра над злом, прогресса над стагнацией!

– Обычно в случаях, когда происходит победа разума над невежеством, добра над злом и прогресса над стагнацией, я испытываю большую радость. Ее, стало быть, я поспешно начинаю испытывать и сейчас.

– А вот и Ваши соратники: любимый всеми нами Ближний и… что это за женщина неземной красоты рядом с ним?

– Это Кузькина мать – после воздействия на нее рентгеновскими лучами. Будущая супруга Ближнего.

– Я… будущая супруга? Скажете тоже, Марта! Неужели Вы думаете, что я выйду замуж за ближнего своего? Зачем же подвергать его… подвергать его браку, когда сказано: возлюби ближнего своего!

Оставим их, наших национальных героев, за этими милыми препирательствами. Один из операторов сообщает нам, что за два квартала от городской тюрьмы особенно бесчеловечного режима наблюдаются подозрительные завихрения в небе. Кажется, к нам спускается Редингот, Японский Бог».

Появление Редингота в сиянии славы и в сопровождении Татьяны и Ольги вывело из строя телекамеры – сотрудникам информационной службы «Новости с того света» пришлось прекратить трансляцию передач с места эпохальных событий.

Змбрафль ликовал: Японский Бог спускался с неба, впервые имея на сахарных устах лучезарную улыбку. Жители Города Мертвых привыкли видеть его лицо сумрачным и встревоженным – и, между нами, им казалось, что Редингот – грозный Бог, безжалостно карающий правых и виноватых. На местных иконах его изображали сухим и изможденным, с орудиями пыток в руках: пронзительный взгляд Редингота буравил зрителей, а исходившее от всей фигуры сияние примораживало их непосредственно к месту преступления.

– Привет всем! – будничным голосом сказал Редингот, опускаясь на землю и ставя рядом с собой Татьяну и Ольгу. – Ну что, свершилось?

– Свершилось! – полетел ему навстречу глас народа, чуть не свалив Редингота с ног.

– Минуточку! – прямо сквозь глас народа продрался к Рединготу голос Комарова-с-ударением-на-втором-слоге. – Я опять насчет спичечного завода…

– Ах, нет… – сказал Редингот, вмиг устав. – Как же Вы мне надоели, Комаров-с-ударением-на-втором-слоге! Ну не требуется, не требуется больше спичек – понимаете?

– Жизнь моя потеряла смысл, – просто констатировал Комаров-с-ударением-на-втором-слоге.

И, громко топая, ушел в прошлое.

ГЛАВА 39

Работы которые могут быть Вам интерессными priori-inkantatem.html

prioritet-6-formirovanie-informacionnogo-polya-vozmozhnostej-dlya-realizacii-chelovecheskogo-potenciala-molodezhi.html

prioritet-6-sozdanie-blagopriyatnih-uslovij-dlya-maksimalnoj-realizacii-lichnostnogo-potenciala-molodyozhi-v-kulturno-cennostnoj-sfere.html

prioritetami-i-napravleniyami-mezhdunarodnogo-sotrudnichestva-v-oblasti-zdravoohraneniya.html

prioritet-celi-pri-razrabotke-i-realizacii-ur.html

prioritet-dejstvij-pered-ubezhdeniyami.html

prioritet-eto-glavnoe.html

prioritet-funkcij-nad-sostavom-zvenev.html

prioriteti-byudzhetnoj-i-nalogovoj-politiki-opredelennie-byudzhetnim-poslaniem-prezidenta-rf-o-byudzhetnoj-politike-v-2011-2013-godah.html

prioriteti-byudzhetnoj-i-nalogovoj-politiki-opredelennie-byudzhetnim-poslaniem-prezidenta-rf-o-byudzhetnoj-politike-v-2014-2016-godah.html

prioriteti-celi-i-zadachi-socialno-ekonomicheskogo-razvitiya-mo-mr-troicko-pechorskij-na-period-do-2020-g.html

prioriteti-filosofii-v-novom-tisyacheletii.html

prioriteti-funkcioniruyut-tolko-na-soznatelnom-urovne.html

prioriteti-i-celi-gosudarstvennoj-politiki-na-2015-2020-godi-v-sfere-razvitiya-grazhdanskogo-obshestva-v-sankt-peterburge.html

prioriteti-i-cennosti.html

prioriteti-i-osnovnie-napravleniya.html

prioriteti-i-principi-realizacii-adaptirovannoj-obrazovatelnoj-programmi-v-sootvetstvii-s-urovnyami-obrazovaniya.html

prioriteti-i-problemi-vospitaniya-i-obrazovaniya.html

prioriteti-i-problemnoe-pole-kulturnogo-proektirovaniya.html

prioriteti-i-strategii-innovacionnoj-politiki-v-sovremennih-gosudarstvah.html

prioriteti-mirovih-centrov-nauchno-tehnicheskogo-razvitiya.html

© domain.tld 2017. Design by Design by toptodoc.ru


Автор:

Дата:

Каталог: Образовательный документ